Однажды к компании молодых офицеров приблизился незнакомец. Он назвался гипнотизёром и произнёс странную фразу: "Все вы умрёте, но вот он, – и показал тростью на Зощенко, – станет известным, но кончит свои дни плохо.» Зощенко часто вспоминал эту встречу.

  Михаил Михайлович Зощенко (1894-1958) – классик русской литературы, писатель-сатирик, переводчик, драматург и сценарист.

  Бывший офицер царской армии принял перемены, произошедшие в стране после Великой октябрьской социалистической революции, и поддержал их.

 Писатель вошёл в литературу как создатель особого, неповторимого языка изложения - разговорной речи: различные говоры, жаргоны, арго и т. п. Его персонажи описывали себя сами иногда одной разговорной фразой.

  Писать Зощенко начал с детства, в 7-8 лет. Сначала его привлекали стихи, а в 1907 году он написал свой первый рассказ «Пальто». Прежде, чем стать писателем, Зощенко сменил множество профессий: он работал милиционером, счетоводом, сапожником, инструктором по птицеводству, телефонистом пограничной охраны, агентом уголовного розыска, секретарем суда, делопроизводителем.

  В 1929 году ленинградская «Вечерняя красная газета» провела опрос, желая узнать, кто в городе самый любимый и известный человек. Победил Зощенко.

  Однако в повседневной жизни Зощенко выглядел скучным и даже печальным. Он никогда не острил и даже о смешных вещах говорил серьёзно. Поэт Михаил Кольцов любил устраивать дома посиделки с писателями юмористами, но и на них из Зощенко трудно было вытянуть хотя бы слово. После одной из таких встреч в специальном альбоме, который вёл Кольцов для того, чтобы шутники записывали свои особо удачные перлы, есть надпись, сделанная рукой Зощенко: «Был. Молчал 4 часа. Ушёл».

 В своем последнем романе «Перед восходом солнца» Зощенко снимает маски пролетария и шутника, в поисках собственного голоса начинает говорить от первого лица о себе, своих страхах и пытается найти истоки своей многолетней депрессии.

«Когда я захотел узнать, что обозначает рука и что она намерена взять у меня, — я стал испытывать необыкновенный страх.

Такой силы страх я раньше не испытывал даже ночью. Теперь он возникал и днем, главным образом на улице, в трамвае, при встрече с людьми.

Я понимал, что этот страх возникает оттого, что дотрагиваюсь до самых глубоких ран, тем не менее этот страх всякий раз потрясал меня. Я стал спасаться от него бегством.

Это было нелепо, невероятно, даже комично, но страх исчезал, когда я добирался до своего дома, до своей лестницы.

Я пробовал бороться с ним. Хотел подавить его, уничтожить — волей, иронией. Но он не подчинялся мне. Он возникал еще в большей степени.

Тогда я стал избегать улицы, людей. Почти перестал выходить из дому».

Михаил Зощенко. «Перед восходом солнца» (1943).

  Судьба писателя оказалась печальной. Михаила Зощенко приговаривали к смерти, 6 раз арестовывали, 3 раза били и дважды он пытался покончить с собой. Несправедливо ошельмованный партийными органами, подорвавший здоровье, он вынужден был хвататься за любые заработки и принимать любую помощь, вместо того, чтобы дарить читателям новые шедевры своего прекрасного юмора. В последнее десятилетие своей жизни, Зощенко тихо угасал, забытый всеми. Всенародная любовь очень быстро обернулась всенародным забвением. Не оставляли писателя лишь близкие друзья.

  И все же этот нелюдимый, хмурый, молчаливый и уставший человек обладал чудодейственной силой, присущей ему одному, – силой заразительного смеха.

 

М. Зощенко. Прелести культуры

Я всегда симпатизировал центральным убеждениям.

Даже вот когда в эпоху военного коммунизма нэп вводили, я не протестовал. Нэп так нэп. Вам видней.

Но, между прочим, при введении нэпа сердце у меня отчаянно сжималось. Я как бы предчувствовал некоторые резкие перемены.

И, действительно, при военном коммунизме куда как было свободно в отношении культуры и цивилизации. Скажем, в театре можно было свободно даже не раздеваться - сиди, в чем пришел. Это было достижение.

А вопрос культуры – это собачий вопрос. Хотя бы насчет того же раздеванья в театре. Конечно, слов нету, без пальто публика выгодней отличается – красивей и элегантней. Но что хорошо в буржуазных странах, то у нас иногда выходит боком. Товарищ Локтев и его дама Нюша Кошелькова на днях встретили меня на улице. Я гулял или, может быть, шел горло промочить – не помню.

Встречают и уговаривают: – Горло, – говорят, – Василий Митрофанович, от вас не убежит. Горло завсегда при вас, завсегда его прополоскать успеете. Идемте лучше сегодня в театр. Спектакль – «Грелка».

И, одним словом, уговорили меня пойти в театр – провести культурно вечер.

Пришли мы, конечно, в театр. Взяли, конечно, билеты. Поднялись по лестнице. Вдруг назад кличут. Велят раздеваться.

– Польта, – говорят, – сымайте.

Локтев, конечно, с дамой моментально скинули польта. А я, конечно, стою в раздумье. Пальто у меня было в тот вечер прямо на ночную рубашку надето. Пиджака не было. И чувствую, братцы мои, сымать как-то неловко. «Прямо, – думаю, – срамота может произойти». Главное – рубаха нельзя сказать что грязная. Рубаха не особенно грязная. Но, конечно, грубая, ночная. Шинельная пуговица, конечно, на вороте пришита крупная. «Срамота, – думаю, – с такой крупной пуговицей в фойе идти».

Я говорю своим: – Прямо, – говорю, – товарищи, не знаю, чего и делать. Я сегодня одет неважно. Неловко как-то мне пальто сымать. Все-таки подтяжки там и сорочка опять же грубая.

Товарищ Локтев говорит: – Ну, покажись. Расстегнулся я. Показываюсь.

– Да, – говорит, – действительно, видик... Дама тоже, конечно, посмотрела и говорит: – Я, – говорит, – лучше домой пойду. Я, – говорит, – не могу, чтоб кавалеры в одних рубахах рядом со мной ходили. Вы бы, – говорит, – еще подштанники поверх штанов пристегнули. Довольно, – говорит, – вам неловко в таком отвлеченном виде в театры ходить.

Я говорю: – Я не знал, что я в театры иду, – дура какая. Я, может, пиджаки редко надеваю. Может, я их берегу, – что тогда? Стали мы думать, что делать. Локтев, собака, говорит: – Вот чего. Я, – говорит, – Василий Митрофанович, сейчас тебе свою жилетку дам. Надевай мою жилетку и ходи в ней, будто тебе все время в пиджаке жарко.

Расстегнул он свой пиджак, стал щупать и шарить внутри себя.

– Ой, м говорит, – мать честная, я, – говорит, – сам сегодня не при жилетке. Я, – говорит, – тебе лучше сейчас галстук дам, все таки приличней. Привяжи на шею и ходи, будто бы тебе все время жарко.

Дама говорит: – Лучше, – говорит, – я, ей-богу, домой пойду. Мне, – говорит, – дома как-то спокойней. А то, – говорит, – один кавалер чуть не в подштанниках, а у другого галстук заместо пиджака. Пущай, – говорит, – Василий Митрофанович в пальто попросит пойти.

Просим и умоляем, показываем союзные книжки— не пущают.

– Это, – говорят, – не девятнадцатый год – в пальто сидеть.

– Ну, – говорю, – ничего не пропишешь. Кажись, братцы, надо домой ползти.

Но как подумаю, что деньги заплачены, не могу идти – ноги не идут к выходу. Локтев, собака, говорит: – Вот чего. Ты, – говорит, – подтяжки отстегни, – пущай их дама понесет заместо сумочки. А сам валяй, как есть: будто у тебя это летняя рубашка «апаш» и тебе, одним словом, в ней все время жарко.

Дама говорит: – Я подтяжки не понесу, как хотите. Я, – говорит, – не для того в театры хожу, чтоб мужские предметы в руках носить. Пущай Василий Митрофанович сам несет или в карман себе сунет.

Раздеваю пальто. Стою в рубашке, как сукин сын. А холод довольно собачий. Дрожу и прямо зубами лязгаю. А кругом публика смотрит. Дама отвечает: – Скорей вы, подлец этакий, отстегивайте помочи. Народ же кругом ходит. Ой, ей-богу, лучше я домой сейчас пойду.

А мне скоро тоже не отстегнуть. Мне холодно. У меня, может, пальцы не слушаются – сразу отстегивать. Я упражнения руками делаю.

После приводим себя в порядок и садимся на места.

Первый акт проходит хорошо. Только что холодно. Я весь акт гимнастикой занимался.

Вдруг в антракте задние соседи скандал поднимают. Зовут администрацию. Объясняют насчет меня.

– Дамам, – говорят, – противно на ночные рубашки глядеть. Это, – говорят, – их шокирует. Кроме того, – говорят, – он все время вертится, как сукин сын.

Я говорю: – Я верчусь от холода. Посидите-ка в одной рубахе. А я, – говорю, – братцы, и сам не рад. Что же сделать? Волокут меня, конечно, в контору. Записывают все как есть.

После отпускают.

А теперь, – говорят, – придется вам трешку по суду отдать.

Вот гадость-то! Прямо не угадаешь, откуда неприятности...

1927

С.Б. Тен